Нам удалось своими глазами увидеть, как в картины снова вселяется душа, как полотно начинает дышать.
Центр на базе отдела реставрации музея начал работать ещё в 1966 году. Имея богатую коллекцию графики, живописи, декоративно-прикладного искусства, музей заботится обо всех своих экспонатах. Но чтобы все это смогло стать экспонатом, нужно проделать кропотливую работу: вернуть картине первозданный вид, разгладить трещинки, убрать тёмный старый слой лака, выровнять холст и многое другое.
Так и поступает Центр, оставаясь связующим звеном между историей и нами. Он словно расшифровывает для людей современности то, что было раньше.
– Наше учреждение – флагман музейной реставрации от Урала до Тихого океана, – заявляет директор музея, кандидат исторических наук Фарида Буреева. – Самое большое количество реставрационных мастерских и реставраторов трудится именно у нас.
Раньше это были разные отделы, множество разрозненных мастерских, теперь же здесь кипит единая жизнь, соединившаяся в одно целое. Отдел реставрации получил руководителя, который координирует процесс сверху. Это Татьяна Владимировна Масюк.
– Она понимает, что необходимо сделать, чтобы тот или иной специалист прошёл аттестацию, какие предметы отобрать, какие материалы и оборудование приобрести, – объясняет директор.
Кстати, об аттестации: теперь в Центре над полотнами колдуют не только профессионалы. Сюда приходят юные реставраторы и те, кто хочет получить новые знания в этом мастерстве.
– Традиционно два раза в год мы проводим встречи, приглашая специалистов из региональных музеев и ведущих мастеров из Москвы или Петербурга. Транслируем наш опыт, знания, навыки на огромную профессиональную аудиторию, – поясняет Фарида Буреева.
Причём музей открыт не только для своих коллекций. Здесь реставрируют предметы из других собраний и учреждений. К музею даже обращаются частные коллекционеры. Сюда идут не только из-за опытных работников. Именно оборудование Центра позволяет проводить сложнейшие реставрационные операции, повышать квалификацию сотрудников и возвращать зрителю предметы, которые раньше требовали серьёзного вмешательства. Техника и человек образуют важный тандем и позволяют истории дальше жить.
Прежде чем мы увидели сам процесс реставрации, Татьяна Масюк рассказала о самых интересных проектах музея.
– В одном из фондов у нас находится шкаф. Огромный, резной, с вставками из картин на стекле. Есть торшеры – скорее всего, больше двух метров, мы даже не знаем их точные размеры, они разобраны. Но их аналог мы нашли в Московском Кремле, – шкаф отреставрируют, но это долгое и кропотливое дело.
Также в Центре хранятся графические работы, которые пока покоятся свернутыми в рулоны. Одна из них источает холодные загадочные краски. Это работа Борисова «К полюсу». Если Айвазовский считался творцом моря, то упомянутый Александр Алексеевич – художник льда, северных одиноких просторов. Длина картины почти четыре метра. Возможно, совсем скоро она заново увидит свет.
В Центре работают восемнадцать человек.
– В этом отношении мы единственные в Сибири, кто так масштабно развивается, – делится с нами Татьяна.
Здесь также трудятся два фотографа, которые ведут фиксацию всех реставрационных процессов, включая съёмку в ультрафиолетовых и инфракрасных лучах.
Мы стали свидетелями самой кропотливой работы, которая только может быть в реставрационном деле, на наш взгляд. Профессионалы убирают загрязнения, принесённые временем, специальным скальпелем. Такая работа сейчас идёт над листами альбома с изображением мечети. Позже, когда бумага потеряет свои потёртости и расстанется с налипшими соринками, она потребует осветления. Но здесь тоже нужно работать осторожно: бесконечно осветлять нельзя, даже если какие-то пятна ушли не до конца. Пусть лучше они останутся как признак истории, чем большое количество осветлений испортит рисунок.
А ещё здесь буквально заново материализуют картину. К примеру, такая история произошла с работой омского художника Николая Третьякова «Женщина, читающая книгу». Недавно ещё большая часть листа была просто утрачена, поглощена временем. Но после того, как реставраторы дали отпор времени, часть листа заново вылили на специальном вакуумном столе. Здесь происходила настоящая алхимия, прежде чем он снова приобрёл нужную аккуратную первозданную форму.
– Утрату восполняем фрагментом реставрационной бумаги, – объясняет специалист. – Из подходящей по составу и плотности бумаги вырезается кусочек, который целиком закрывает отсутствующую часть листа. По сути, это такая заплатка.
Но есть и другой способ, который использовали при работе с небольшим рисунком Николая Третьякова.
– До реставрации здесь отсутствовал довольно крупный фрагмент бумажной основы, – показывает реставратор. – И мы восполнили его методом доливки на вакуумном столе.
Посреди лаборатории стоял агрегат с перфорированной поверхностью и насосом.
– Бумажную массу мы подбираем по цвету, близкому к основе, — рассказывает специалист. – Вариантов много: светлее, темнее, холоднее, теплее оттенки.
После того как знающий глаз определится с цветом, сухие бумажные волокна размачивают в дистиллированной воде, затем разбивают блендером до однородной массы.
– С помощью пипетки или флакона я набираю эту массу и заливаю её прямо в место утраты. Затем в ход идут технологии, приходя на помощь искусству реставрации. Насос подтягивает воздух, волокна укладываются и встраиваются в место утраты так, что стык становится практически незаметным.
Здесь есть и картина, которую увидят на выставке в Нижнем Новгороде. Это «Скорбящая Богоматерь» Михаила Боткина. Полотно уже пережило реставрацию, и узнать об этом можно, наведя ультрафиолет. Можно увидеть, где старый лак, а где новый. Её обеспылили, описали сохранность, сделали конвертировку.
Картина была светлой, но с годами лак жухнет. Вот и «Скорбящая Богоматерь» встретила нас в тёмных тонах, что придало истории картины ещё больший трагизм. Она рассказывает о днях Страстей Христовых. Мать здесь возвращается после казни Сына. В её руках – хитон, одежда Спасителя, запятнанная кровью, и терновый венец, который словно клонит её к земле.
Она стояла у Креста до самых последних Его минут. И когда Христос поник безжизненной головой, терновый венец скатился с мученического чела. Мать подняла его – как последнюю память о Сыне, как свидетельство Его страданий. Тёмный налёт краски не испортил когда-то светлое полотно, а придал ему ещё более впечатляющий вид.
