Петербургский МДТ – Театр Европы побывал в Омске с «Чайкой» (18+). Роль Кости Треплева в спектакле играет молодой артист Евгений ЗАЙФРИД, известный широкой аудитории по сериалу «Этерна» (16+). В эксклюзивном интервью «Вечерке» актер рассказал, как попал в прославленную труппу театра Льва Додина, почему на съемках фэнтези меняется реальность и чем Омск похож на его родной Брест.
– Евгений, вы в профессию пришли уже в эпоху соцсетей и стримингов, когда артист как на ладони. Накладывает ли это отпечаток на профессию? Сравниваете ли вы свою жизнь с жизнью старших коллег?
– Конечно, сравниваю, но не в смысле «хуже-лучше», а с точки зрения новых обстоятельств и нового опыта. Сам я, если честно, не особо люблю продвигать себя через соцсети, хотя мой агент, продюсеры и знакомые постоянно пытаются меня убедить, что это необходимо. Ну, надо так надо: завел свой канал. А так я человек закрытый, даже социофобный. Это не значит, что не могу контактировать с людьми – и в жизни, и в соцсетях. Могу, но от некоторого внутреннего напряжения трудно избавиться.
Я родился, пышно выражаясь, на рубеже эпох, когда интернет только-только начинал появляться. В Бресте вообще до 2012 года какой интернет в телефоне? Кнопочный «Сименс» – и всё. Но все стремительно поменялось, в том числе для артистов: сетевой контакт с публикой устанавливать надо. Но не пытаться при этом во что бы то ни стало ей понравиться и угодить, не подлаживаться под ее вкусы, оставаться собой.
– Сразу после выпуска из РГИСИ вы попали в труппу к Льву Додину. МДТ-Театр Европы – это своего рода орден, со строгими требованиями к артистам. Каково было ваше ощущение, когда вы влились в этот прославленный коллектив?
– У меня в жизни все очень забавно происходит: я всегда и везде был самый младший. В школу пошел в 6 лет, в институт поступил в 16. И уже в 20 начал работать в одном из главных театров России, у Льва Абрамовича Додина. Не могу сказать, что попал в этот театр легко – нет, это был процесс, и трудный. Но я очень к этому стремился и, можно сказать, просто шёл за двумя гениями – Львом Абрамовичем Додиным и Валерием Николаевичем Галендеевым, увы, ныне покойным (выдающийся театральный педагог, режиссер и доктор искусствоведения, признанный мастер и философ сценической речи – прим. ред.). Два великолепных мастера, учителя, личности невероятных масштабов. Настоящие глыбы.
Когда я проходил отбор в театр, нас в потоке было человек двести, а может, и больше: приехали выпускники разных институтов, не только московских и питерских. Закончили почти в четыре утра. Мы, двадцатилетние, сидим совершенно вымотанные, сонные, и выходит Лев Абрамович, абсолютно бодрый, полный энергии: «Сейчас вам объявят результат. Всем удачи, всех обнимаю. Спасибо, что показались». Уходит – и называют фамилии тех, кто принят в труппу: Зайфрид и Аверин (Егор – мой однокурсник), Я к тому моменту уже с ног с валился и от усталости и даже не понял, что в моей жизни произошло. Только облегчение, что всё закончилось. И мы мгновенно включились в работу, хотя сезон уже заканчивался.
– В МДТ вы играете Саймона в «Повелителе мух» и Рысека в «Нашем классе». Их роднит то, что оба сталкиваются с абсолютной тьмой, с человеческим злом. Насколько тяжело выплёскивать энергетику в таких ролях? А еще ведь артисту нужно выступать адвокатом своей роли. Есть ли грань, за которой вы себе говорите: «Стоп, это я оправдать не могу»?
– Я верю, что оправдать можно практически всех, что нужно быть адвокатом своей роли. Как говорится, кто без греха, пусть первый бросит в меня камень. Саймон не нуждается в оправдании – он блаженный, не защищенный, открытый человек. Всё видит, всё понимает, чувствует. А Рысек – да, нуждается в оправдании. И я очень долго искал, как объяснить для себя его поведение. И понял: его забрал, засосал, подчинил хаос, и он не смог с этим справиться. Ведь Чистый, добрый. Но жизнь ломала и сломала его. Пьеса начинается с того, что его все унижают в школе: ни за что, ни про что вообще. Он совершенно открытый, любит еврейскую девочку и не скрывает своих чувств, хотя вокруг уже сгущается антисемитизм. А потом – война, и она проходит по Рысеку буквально катком, колесом. В «Короле Лире» я играю шута, и у него есть такие слова: «Когда большое колесо поднимается в гору, держись за него. Но если колесо катится с горы, отпусти руки – иначе оно передавит тебе шею». Рысек, к сожалению, не отпустил, не справился. не хватило ему внутренней силы преодолеть весь тот ужас.
– Давайте перейдем к «Чайке». Ваш герой – начинающий писатель Константин Треплев. Он мучается от непризнанности, ищет новые формы. Насколько его конфликт резонирует с вашим самоощущением?
– Абсолютное совпадение. В Треплеве, в его ощущении себя много противоречий, и мне это близко: сейчас ты летишь, полон творческих сил, а через минуту чувствуешь себя полной бездарностью. Рефлексия у меня жуткая, но я с ней работаю. В отличие от Треплева, который напрасно этим пренебрегал.
– Говорят, Лев Додин не просто ставит спектакль, а «пересобирает» актера заново. Что о себе или о профессии вы узнали, работая с ним?
– Я понял, чему прежде всего стоит учиться: быть собой, понимать и признавать себя. Именно учиться. Многие говорят: «Прими себя, стань собой». А ты попробуй! Не так-то просто. Постоянно учиться – это главное. Читать книги, смотреть фильмы и спектакли, погружаться в тренинги…. Что касается актерской «пересборки» – у меня с Львом Абрамовичем сложилось мгновенно. Не знаю, как у него со мной. Поступив в театральный, ты сразу чувствуешь по энергии: твой мастер или нет. При всей любви к моей мастерской и благодарности ей, там был только один «мой» педагог, и это не руководитель курса. А тут я как будто начал понимать Льва Абрамовича с полуслова.
– Вам с ним комфортно работать?
– Ну, не всегда (смеется). И вообще, это не тот процесс, где нужен комфорт. Но мне безумно интересно с ним работать, он грандиозный режиссёр.
– Евгений, вы хоть и молодой актер, но у вас уже немалый список работ в кино и сериалах. Если сравнивать театр и кино – что вам ближе? Существование ведь совершенно разное.
– Список работ пока что не такой уж длинный, мог бы и подлиннее быть. Существование – да, во многом разное, но не во всем. Не будем утомлять читателей техническими подробностями. Что для меня предпочтительнее? Вопрос так не стоит. Я ведь выбрал профессию, а не площадку. Результат мне анализировать непросто: в театре я нахожусь внутри спектакля, а смотреть на себя на экране не люблю.
— Переживаете, что могли бы сделать лучше?
— Просто не люблю, какое-то отторжение. Правда, сейчас с этим становится полегче, привыкаю потихоньку. Нет, если меня поставят перед жестким выбором – кино или театр, – я выберу театр. К счастью, никто меня пока что с этим к стенке не припирает.
– В одном из интервью вы говорили, что желание стать артистом в вас зажег фильм «Властелин колец» – когда вы увидели последний бой всадников Рохана и поймали себя на мысли, что тоже хотите оказаться в гуще этих событий. И вот мечта сбывается — вы унар Арно Савиньяк в отечественном фэнтези «Этерна». Не разрушилась ли магия сказки на съемочной площадке? Зелёный экран, суетящаяся киногруппа…
— Одного из унаров в «Этерне» играл мой хороший друг, и на площадке он наблюдал за мной. В конце дня подходит ко мне: «Вот бы у тебя всегда такие глаза были». Мне это обо всём сказало. Я чувствовал себя словно в сказке, такие невероятные ощущения! Вроде, работаешь, а на самом деле – живешь в невероятном мире, в который тебя забросило.
Надеваешь костюм – и ты уже в другой реальности. Некоторые сцены мы снимали в Выборге. Вокруг течет наше время: туристы в шортах разгуливают, крендельки едят. А ты в костюме, при шпаге – и в XXI веке. А уж когда на лошадь садишься – вообще забываешь обо всём, что-то первобытное включается. Особенно, если мчишь на большой скорости. Тебе даже ничего играть не нужно: ты просто принадлежишь стихии.
– Ваш Арно Савиньяк – благородный и несколько импульсивный юноша. Насколько он вам близок?
– Нас, героев «Этерны», искала и находила кастинг-директор, и ей было важно, чтобы актер и персонаж психологически совпадали. Чтобы ты в кадре оказался именно тем, кого написал автор. Ну или максимально близким. Сначала я пробовался на Ричарда Окделла, а через полторы недели мне предложили записать пробы на Арно. Я в то время снимался в другом проекте, и как раз был на смене с «распоротым» горлом – вся шея в крови, и вот в этом гриме я и записал пробы. Надо мной посмеялись и сказали: «Это же вылитый Арно!». Он мне на самом деле очень близок. Я тоже за благородство, за эмпатию, за честь, за справедливость. Но без жестокости.
– Какой съёмочный день в «Этерне» вам запомнился больше всего?
— Каждый впечатлял по-своему. Был, к примеру, замечательный день, когда мы снимали тренировки и экзамены унаров. Это, по-моему, одна из первых съёмочных смен. Там по сценарию в определенный момент должен был пойти дождь. Включили поливальные машины – и нас, красавцев в белых рубашках, окатили с ног до головы. А потом организовали нам для согрева импровизированную баню в палатке, приготовили горячие бутерброды, чай. Помню, греемся – и охватывает необыкновенное чувство: съемки только начались, а уже столько впечатлений!.. Именно тогда мы по-человечески породнились – в этой тесной палатке.
– Евгений, последний вопрос хочется задать о нашем городе. Вы ведь первый раз в Омске, удалось с ним хоть немного познакомиться?
– Мы прилетели утром с большой задержкой, в гостинице я был в восемь утра, заснул в девять, проснулся в три часа дня. Прогулялся от отеля через мост, постоял у реки. Это моё любимое. В моем родном Бресте тоже есть река – Мухавец. Когда приезжаю в Брест, выхожу на мост, останавливаюсь и просто смотрю, как течёт река. Всегда это любил. И в Омске так же остановился и почувствовал, как мне хорошо. Здесь очень спокойно, очень приветливые люди. Куда бы ни зашёл, везде уютно. При этом не обязательно все улыбаются, но я чувствую тепло.
Я ведь сам из маленького города, поэтому ощущаю себя, как дома. Молодежь классная, и что мне понравилось – не знаю, может, мне так повезло: сидят на лавочках, болтают, никто в телефон не уткнулся. Не то что в Питере.
Нас еще и погода порадовала: когда вылетали из Питера, было холодно, а тут плюс 30°, солнце, всё зелено. Но больше всего поразили люди. Омичи – чудесный народ, я в восхищении.
