Пятый театр выпустил мистерию «Я убил царя» (18+) – спектакль, где страшное совершается походя и начинается с маленького «грешка».
На сцене – арена и полотнища синего цвета, смыкающиеся в выси в светящийся круг: соборные своды, купол цирка, лестница в небеса. По краю – оголенные софиты. С одной стороны арены – ворота, занавешенные алым бархатом. Бархатные ворота-занавеси будут выпускать одного за другим жителей этого странного мира, и под оголенными софитами они вывернут свое нутро, явив миру страшную правду.
Жанр спектакля обозначен как «мистерия» – средневековая драма на библейскую тему. Но здесь не будет персонажей Ветхого или Нового Заветов – жанр мистерии в новом спектакле Пятого театра напоминает о заповедях. «Не убий», «возлюби ближнего своего как самого себя», «не кради», «не желай ничего, что у ближнего твоего»… Герои эти заповеди не помнят. Им, выпущенным на арену особенного цирка – цирка, где обнажается суть человеческая, – невидимый и неслышимый голос задает вопросы. И ответы заставляют зрителя переживать эмоции, от которых сердце сжимается в комок боли.
Пьесу «Я убил царя» написал екатеринбуржец Олег Богаев. В его родном городе в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в подвале дома инженера Ипатьева был убит последний русский царь. Вместе с ним расстреляли и всю его семью: жену, дочерей и малолетнего цесаревича Алексея…
Пьеса основана на реальных показаниях свидетелей и городских мифах, связанных с этим страшным событием, но она, равно как и спектакль, не дает историческую справку. Расстрел царской семьи здесь – повод вскрыть нарыв и признаться себе в том, что зло зачастую не имеет коварных планов и совершается походя, неосмысленно, без раздумий. Бытовое зло, таящееся в равнодушии, оправдывающееся вечными «как бы чего не вышло», «а чем я хуже других», «а почему я должен кого-то жалеть, я о себе хочу подумать»… И не так уж важно, что убили именно царскую семью – важно, что убили людей.
Спектакль начинается с парада-алле причастных. Под бодрую, задорную музыку проходят персонажи цирка: но пусть эта задорная музыка не вводит зрителя в заблуждение. И если в первом действии спектакля еще пробиваются веселые ноты, словно дарующие оправдание: всё не так страшно, не переживай, – то после антракта зритель понимает: веселые ноты были только для того, чтобы контраст оказался невыносимее. Чтобы плотнее погрузиться в природу равнодушия – повседневного зла.
Вот мойщица полов (Анна СОТНИКОВА), замывавшая после расстрела кровь в подвале. «Такой пол измахратили», – сокрушается она, одновременно умиляясь своему младенцу в коляске. Она, оттиравшая кровь малыша Алексея.
Вслед за ней конферансье (Инга КУЛИК) представляет зрителям следующего свидетеля. С тележкой, в которую запряжена игрушечная лошадка, выходит шофер. Над его такси-тележкой крутится карусель, похожая на те, что играют убаюкивающую музыку над детскими кроватками. Только в этой «кроватке» в июле 1918-го спали вечным сном. Шофер отвозил трупы подальше от места убийства, и у него есть отличное утешение для самого себя, способное запереть поглубже человеческое. «У каждого свой грешок», – говорит герой Евгения ФОМИНЦЕВА.
«Грешок» – слово очень удобное, как будто бы и не грех вовсе. А так, маленький совсем грешок, пустячок, дело житейское… Как вышивка царских вензелей на старых тряпках – Романовым уже все равно, а вещи с царскими вензелями можно продать на рынке втридорога. Как боязнь шальной пули, из-за которой годы учебы пропадут зря – ну как тут офицерам встать на защиту, когда может задеть.
Повседневное, житейское зло все же не всегда умеет найти себе оправдание до конца. Сопротивляясь, нехотя выходит на арену сторож-стрелочник. К его ногам цепями привязаны гири-домики – теплая будка сторожа станции, которую не хочется покидать, но с которой связаны воспоминания, слезами проступающие на лице бывшего мясника. Он понимает, что оказался причастным к страшному делу, но загоняет это ощущение в омут, в глубину своего нутра, откуда оно будет проступать лишь в минуты особой честности перед самим собой или на исповеди перед вечностью. Чтобы жить дальше, он убедил самого себя: у тел, что ему велели разделывать перед сожжением, «внешность человечья, а нутра свиная». И к концу монолога герой Бориса КОСИЦЫНА (страшно представить, как эмоционально тяжело артисту проживать эту роль!) уже полностью убеждает себя – это просто туши, которых было бы жалко, будь они соседями, а так – «что они мне, как буквы в газете». Но уходит с арены, волоча ноги с привязанными гирями.
Одни герои в глубине души осознают победу тьмы, но стараются о ней не думать, другие к злу не причастны, но мечтают о нем, третьи гордятся собственной причастностью, четвертые в ярости от того, что из-за этого зла теперь нарушен их комфорт. А сострадание к ближнему? Оно тоже здесь есть – сетью натянутых нервов дрожит в рядах зрительских кресел.
Спектакль состоит из отдельных монологов, и для каждого режиссер Евгения КОНСТАНТИНОВА нашла решение, усиливающее эмоциональное воздействие на зрителя. Отдельные монологи сплелись в единую ткань непростой драмы о человеческом равнодушии. Арена опустеет. Погаснут софиты. Сомкнутся синие полотнища. Но вопросы, заданные невидимым голосом, так и повиснут в воздухе – над зрительным залом, над городом, над каждым из нас. И ответы на них каждому придется искать самому. В своей собственной душе. В своем собственном подвале.
«Не убий» – заповедь, которую каждый помнит с детства. Но спектакль напоминает: убить можно не только пулей. Можно – словом. Можно – молчанием. Можно – просто пройти мимо. И когда после финальных аплодисментов погаснет свет, в тишине опустевшего зала останется только этот вопрос: а не проходил ли сегодня мимо я?
