Седьмого октября 1920 года, в 2 часа 15 минут, по постановлению, подписанному полномочным представителем ВЧК по Сибири И.П. Павлуновским, председателем Омской ГубЧК П.В. Гузаковым и представителем от Сиббюро, чекистская пуля оборвала жизнь адвоката, журналиста, общественного и политического деятеля, одного из лидеров кадетской партии на востоке России в 1917–1920 годах Валентина Александровича Жардецкого.
В.А. Жардецкий родился 24 июля 1884 года (по другим сведениям – годом позже) в семье коллежского советника, чиновника Архангельской контрольной палаты. Учился в гимназиях в Нижнем Новгороде, Ржеве, откуда был исключён. Сдал экзамен на аттестат зрелости экстерном в тверской гимназии. Именно Жардецкий в декабре 1918 года обратился с представлением к А.В. Колчаку, в котором просил принять необходимые меры предосторожности в отношении содержавшихся в тюрьме членов Всероссийского Учредительного собрания. Был известен как прекрасный оратор и публицист, его перу принадлежали многочисленные статьи в омских газетах. В 1919 году Валентин Александрович уехал из Омска на восток вместе с отступающей армией адмирала Колчака. Осел в Красноярске под фамилией Владимира Александровича Теренецкого.
29 июня 1920 года по просьбе председателя Томгубчека М.Д. Бермана (ранее служившего в Омске) и наводке неизвестного красноярского «доброжелателя» был арестован. По заключению помощника уполномоченного предварительно-следственной части секретного отдела Красноярской ЧК Александра Волкова, Жардецкий обвинялся «в деятельном участии в формировании дружины Святого Креста, пропаганде против советской власти и присвоении чужой фамилии». Поэтому и подлежал отправке в Омск.
Так Валентин Александрович снова оказался в нашем городе. Здесь его допрашивает сам председатель Сибирской ВЧК И.П. Павлуновский. 17 сентября 1920 года он разрешил Жардецкому изложить показания собственноручно, что тот и сделал, заполнив ими 16 листов бумаги крупного формата с двух сторон.
Свои показания он начал со времени эвакуации из белогвардейской столицы: «С момента эвакуации из Омска и прибытия моего в Красноярск я решил с полной твердостью прекратить свою политическую деятельность. Это решение мое было принято по целому ряду причин, о которых я выскажусь в дальнейшем особо. Я поселился в Красноярске, вынужденный жить нелегально, т. е. под чужим именем, и сосредоточился на помощи своей семье и частной работе для заработка. У меня на руках семья из жены, больного и слабого человека, и 6 человек детей, из которых старшему 13 лет, а младшей – 3 года. Семья вследствие эвакуации разорена, утратила все имущество и лишена всяких средств к существованию. Все это обязывало меня прежде всего думать о семье».
Далее, рассказывая о себе, Жардецкий пишет:
«В 1904 году сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости в Твери. Однако в 1904–1905 году в университет принят не был по «политической неблагонадежности». В университет в Москву принят был лишь после дарования университетам автономии в 1905 году. Факультет себе избрал юридический, еще в 6-м классе гимназии увлеченный мыслями Роберта Оуэна «Об образовании человеческого характера» и давши себе зарок посвятить себя защите обвиняемых по суду. Осенью 1905 года был избран членом организации революционного студенчества первого московского университетского органа, состоя в котором провел революцию 1905 года.
В августе 1906 года вступил в партию народной свободы по тверскому ее комитету. До той поры ни к каким партиям не принадлежал, оказывая технические услуги всем революционным партиям, в среде которых имел много друзей и товарищей. В частности, в 1907 году на одной такой революционерке – учительнице О.С. Лепешинской – я женился и тем самым отвлек ее от опасной и, на мой взгляд, безумной деятельности.
По окончании Московского университета в 1909 году я зачислен помощником присяжного поверенного Н.К. Муравьева в Москве и, будучи его фактическим помощником и учеником, специализировался на уголовной защите. Защищал по целому ряду политических процессов. В 1913 году причислен помощником к присяжному поверенному Н.В. Тесленко и осенью переехал для самостоятельной судебной деятельности в гор. Омск. Здесь по-прежнему занимался исключительно практикой криминалиста.
В 1914 году по объявлении войны почел себя обязанным стать на общественную работу. Весь год провел в организации дела помощи семьям, призванным по мобилизации. В 1916 году организовал комитет помощи беженцам по земским и городским союзам (Собеж). В том же году повел плановую работу по созданию в Западной Сибири реальной организации Союза городов помощи больным и раненым воинам. В 1916 году закончил организацию городскую, провел съезд представителей городов и имел успех в организации краевого Западно-Сибирского комитета Союза городов».
«Военно-общественная работа раскрывала по Сибири бесконечные перспективы живого творческого конкретного общественного дела. Я отдавался ей безраздельно, увлекаемый сознанием пользы, мною приносимой. Однако революция 1917 года всю работу разбила. После поездки в апреле 1917 года в Петроград и Москву, где я обозрел разрушающиеся центры Союзов земства и городского, и Временное правительство, которое никак не могло наладиться, и процесс распадания старых социальных связей опережал создание новых. Говорили о концентрации власти, о диктатуре, но было видно, что в главном Россия провалилась и погибает. Из этой поездки я вынес выводы самого пессимистического характера. Отсюда начинается моя политическая деятельность по чувству долга, но без радости надежд. Я в это время был членом Омского объединенного комитета общественных организаций (коалиционного). В Омске образовался комитет партии народной свободы, председателем которого меня избрали. Вскоре стала выходить «Сибирская речь», где я начал писать. Публицист силой обстоятельств…
Мое отношение к Сибирскому Временному правительству было условным. Я считал его меньшим из зол, полагая, что к делу управления должны быть привлечены политические деятели и государственные люди общероссийского масштаба, коих надо привлекать из-за границы и из России. Однако мысль эта ни малейшего сочувствия у деятелей Сибирского правительства не встретила…
Усталый и основательно подорванный, я снова попросил освободить меня от повинности заниматься политической работой, но меня снова встретили ссылками на долг. Я снова уступил и уже окончательно ввязался в непрерывную деятельность изо дня в день. Кроме своей профессии адвоката, которой я не мог бросить, я работал по газете, по комитету, по многочисленным совещаниям и стал еще членом-юрисконсультом сначала Сибирского, а затем Всероссийского Совета съездов торговли и промышленности…
К этому времени относится мое знакомство с прибывшим сюда адмиралом А.В. Колчаком. С первой встречи я питал и питаю к этому удивительной красоты душевной человеку чувство, близкое к благоговению. Политически к нему я относиться не мог. Поэтому и в блоке я решительно отказался уговаривать адмирала согласиться на принятие поста военного министра. Я видел, что ходом событий командующий Черноморским флотом, популярнейший адмирал, единственное после смерти генерала Алексеева лицо, которое может занять роковой пост, обречен на жертву. Но что то, куда влечет его поток событий, есть жертва, – это мне было ясно».
«Некоторое удовлетворение давала мне газета «Сибирская речь». В ней я был главным сотрудником. Редакция состояла с осени 1918 года из ближайшего редактора А.И. Булдеева, С.А. Ауслендера и меня. Газета имела тенденцию скорее журнала, чем газеты, и в смысле органа информации не ладилось, и мы этим не столь интересовались. Нашей задачей был идеологический поиск. И в смысле программном она была программна как орган русской национальной культуры. По основе она отвечала идеологии к. д. (конституционных демократов), но отвергала всякую банальность. Газета не была популярной, ее материал был тяжеловат для читателя невысокого уровня развития. Технически она издавалась плоховато, и выпуск ее номеров едва ли превышал 6–7 тысяч номеров, обычно же он был около 4–6 тысяч.
По этой газете я познакомился и лично сблизился с покойным ныне профессором Д.В. Болдыревым. Часть его семьи жила у меня на квартире, и сам Дмитрий Васильевич ежедневно бывал у меня – я говорю о лете 1919 года. Этот человек одинаково исключительно привлекательный, духовной красоты и таланта, исключительно крупного, яркого и многогранного, как большой алмаз, таланта философского, творческого мышления и слова, которого он был полновластным хозяином. Труднейшую сущность умел выразить с легкостью богодухновенного поэта. Д.В. Болдырев был великий мечтатель, избранный рыцарь духа и в то же время рыцарь православной церкви. Он был верующий глубоко и страстно – подлинный христианин. Он увлекался мыслью о создании дружин Св. Креста. Это была очень острая мысль, которую правомерно развивать лишь определенно церковному человеку. Д.В. Болдыреву я оппонировал и старался охладить его расчеты. Я, не будучи определенно церковным человеком, разумеется, не могу быть вполне компетентным в данном случае. Но в значительные результаты Д.В. Болдырева по Сибири я не верил, а стороны ответственности перед церковью я не мог указать. Д.В. Болдырев – природа целостная и страстная – шел вперед неудержимо и фанатически. Ему, несмотря на короткий срок, около 3 месяцев, многое удалось достигнуть. Дело было организовано. Во главе дружин в военном отношении был властью назначенный генерал-лейтенант Голицын, а формирование и гражданская часть ведались особым совещанием общественных деятелей.
Если бы я пожелал участвовать в организации дружин Святого Креста, я вошел бы в это совещание – иной формы участия и быть не могло. Но я в совещание не входил и никакой, по части этих дружин, общественной ответственности не несу. Считаю долгом это оговорить, ибо, повторяю, недостаточно церковен для принятия на свою совесть такого дела. По своему разумению я против плана Д.В. Болдырева, ему возражал и в организации дружин Св. Креста. В частности, основной для формирования дружин месяц – сентябрь я провел в корреспондентской поездке своей по фронту… Я видел крестьянские избы, школы и православные церкви, пробитые русскими снарядами, изрешеченные русскими же пулями. Видел опустевшие дома, откуда русские бежали от русских. Видел вереницы раненых с простреленными и порубленными членами – русское тело, поврежденное русской рукой. Наконец, я видел тысячные толпы пленных, наших же родных российских мужиков, голубоглазых и простодушных, которые вздыхали: «Застращали нас, вот и ждем…» Со смутным и сложным чувством я вернулся в Омск, подавленный силою проклятия, которое налегло на мою родину… При начавшейся новой волне эвакуации я не счел себя вправе торопиться с отъездом, и здесь я глубоко виню себя за семью. Я задержался в Омске и тогда, когда отсюда уехало гражданское правительство. «Я уеду, когда уйдет отсюда Верховный», – сказал я себе».
«Свой долг я выполнил до конца. Я не спасал себя, не был предусмотрителен. Я этим создал тяжелую судьбу для своей семьи и потерял все. Никто не смеет, не будучи бессовестным, сказать обо мне, что я думал о себе, когда гибло дело. России, русскому народу, русскому обществу я служил как умел, как мог. Принятое на себя обязательство я исполнил, и что я однажды обещал, то и делал. Временное правительство я обязался поддерживать и, как ни скребли на сердце кошки, я его поддерживал. Коалицию, в которую не верил, обязался поддерживать и заплатил за эту поддержку тюрьмой в 1917 и 1918 годах.
Верховного правителя я обязался поддерживать и служить его делу, и все, что мог, хотя изнемогал, я делал. Но всяким силам есть конец. Прежде всего, я изнемог, меня также захватила реакция. Я тоже только прошу об одном – оставить меня в покое… Я пришел к выводу, что гражданскую войну в России надо закончить во что бы то ни стало и утвердить в ней прочный гражданский мир. Если Россия, ее народ желает власти коммунистов – пусть и будет власть коммунистов. Неправильности сгладит жизнь в органическом процессе развития. Собирая к одному месту все эти соображения, я пришел к тому, что лояльным по отношению к советской власти я могу быть вполне добросовестно и моя самоликвидация весьма облегчена.
Я желаю присоединиться к тем русским, которые, будучи ни коммунистами, ни социалистами, желают жить и работать в своем Отечестве. Политической деятельности я для себя не желаю. Да она для меня и невозможна. По своему существу я деятель мирного времени и открытой мирной арены. Для кооперации я не гожусь. Я в нее не верю и абсолютно для нее не приспособлен. Открытая же политическая деятельность в Советской России отменена.
Мне думается, что я не могу быть бесполезным России всякой, в том числе и советской. Это было бы абсурдом. В стране с выбитой интеллигенцией не может быть бесполезным деятель, слава Богу, еще не сошедший с ума, практический юрист, не прохожий и не последний в адвокатуре, общественник со стажем и невольным немалым опытом в наблюдении и осмыслении явлений государства.
Чего я хотел? Я хотел бы, чтобы советская власть ликвидировала полностью свои претензии ко мне путем прекращения дела, амнистии, помилования – дело не в форме. Хотел бы, чтобы мне дана была возможность уехать в Москву и там заняться работой по моим знаниям и подготовке, желательно, чтобы и по судебной защите. Хотел бы получать возможность подготовки к профессуре. Хотел бы оставить обзор сибирского периода, для чего получать доступ к материалам, также составить мемуары, которые были бы внесены в государственное хранилище для долгосрочного хранения в тайне.
Я не хотел бы оставаться в Сибири, где у меня достаточно недоброжелателей по недоразумению или вследствие мелочности, где я не гарантирован от клеветы и мстительности доносов. В Москве я заурядная единица, и, кроме того, в Москве меня знают лично некоторые деятели советской современности… Я надеюсь, что от меня не станут ждать ни выражения рабьей униженности, которые не нужны и противны и на которые я не способен. Надеюсь также, что от меня не будут требовать предательства, на которое я не способен по своей натуре…»
Но надеждам бывшего политического деятеля не суждено было сбыться. Сотрудник омской ГубЧК М.Т. Ошмарин (прибывший в Сибирь в команде Павлуновского) написал в заключении по его делу: «Жардецкий Валентин Александрович, присяжный поверенный, принимал самое деятельное участие в правительстве Колчака, был фактическим редактором кадетского органа «Сибирская речь» и сам состоял в партии К.Д. Деятельность Жардецкого известна каждому сибиряку, испытавшему сладость колчаковщины, а посему полагал бы применить высшую меру наказания к Жардецкому». И такая мера, как мы уже писали выше, была применена.
Валентин Александрович был реабилитирован прокуратурой Омской области только 21 июня 1994 года. Однако его фигурой историки заинтересовались ещё с 1991 года. В разное время о Жардецком писали такие исследователи, как В.В. Журавлёв, В.Г. Хандорин, Ю.А. Якунин. Однако первопроходцем в этой теме стал омский историк К.Э. Безродный. Из-под его пера вышло несколько статей, посвящённых В.А. Жардецкому. Ему также удалось связаться с потомками Валентина Александровича. В настоящее время он готовит к изданию сборник его статей.
Александр ЛОСУНОВ, историк-краевед
*
Решение о переименовании приняли несколько лет назад. Здание бывшего торгового комплекса «Летур» на улице Гагарина…
От 19 до 69 лет — таков возраст омских мужчин, находящихся в отпуске по уходу…
С начала года они перечислили взносы на добровольное социальное страхование, а в сентябре смогли оценить…
Пока позволяет погода, планируют отремонтировать ещё несколько участков дорог. В Омске продолжаются дорожные работы: городские…
Клуб подал заявку в Роспатент. В конце сентября 2026 года ассоциация ХК «Авангард» направила в…
УФНС отмечают устойчивый рост налоговых отчислений в сравнении с прошлым годом. За девять месяцев 2026…