«Что читаешь?» Из земной юдоли в неведомые боли

Его знают, как автора большого количества песен, через которые транслируются философские идеи, где он вспоминает различных мыслителей, исторических личностей. Но в целом его стиль — это ирония, черная комедия, через которую проглядывает высокий жанр — трагедия, сочетающая в себе прекрасные выражения и низкую лексику.

Например, в одной из своих композиций, где присутствуют бранные слова, Елизаров поет “Если прибыл с окраин — значит, уже сакрален”. Здесь уже не игра с иронией, а идея. В ней утверждается превосходство, особая мистическая подлинная духовность человека, которая рождается зачастую в хаосе и боли маргинального (также от слова маргиналия, заметка, находящаяся на полях странницы, которая зачастую оказывается очень ценной) существования. Зачастую великие мыслители, поэты, художники, создающие подлинную красоту, проявлялись, имея за спиной именно такой опыт. Вспомним хотя бы Рембо, Ницше, Есенина, Лермонтова, Достоевского.

Именно таким и оказывается новый роман Михаила Елизарова “Юдоль” (18+). Он о маргиналах — о колдуньях, о поклонниках темных сил и маргиналиях — о высоких мыслях, о светлом, добром, детском и сакральном, что старается отсрочить приход страшного в наш с вами мир.
Роман  отражает в себе все, что представляет и другое творчество Елизарова: мрачная эстетика Советского Союза, доля мистицизма, философские поиски. Низкое здесь сочетается с высоким.

Сюжет прост, но его довольно трудно пересказать, потому что “Юдоль” — это истинное отражение постмодернизма в литературе с постоянным обманом читателя, несколькими развилками одного и того же события. Когда заканчиваешь новую главу, то раздумываешь: а было ли это вовсе? Иногда даже сам автор оставляет подобные намеки…

Также книга очень интересна эпичностью большого количества сцен, которые как будто не собирались такими становиться. Например, в таком ключе можно сказать про битву колдунов. Но противостоят они друг другу не волшебными палочками и не классическими заклинаниями, а как раз каким-то подобием низких жанров, частушками, поговорками. Это уморительная сцена, но читая ее, ощущаешь подлинный страх, сомнение и предвкушение.

В основу романа заложено много философско-религиозных идей. Одна из них очень страшная. Мир понимается как воспоминание доброго бога. Но бог забудет — и мира не будет, будет Юдоль. Именно это и случается в книге, когда некие злые силы запускают Юдоль. Мир меняется, марается в жутких черных красках. Вместо “Баюшек” на экране дети видят, как всем знакомые зверушки зачитывают подобие предсмертной безумной записки, в новостях диктор Кириллов оглашает письма безумцев. Код культуры переписывается незаметно: искажается все информационное пространство, вместо привычных поп-песен по радио звучат послания, от которых по спине пробегают мурашки.

В тексте используется и ключевая идея Иммануила Канта о разделении мира на непознаваемые «вещи в себе» (ноумены) и доступные нам «явления» (феномены). Мозг здесь описан как фильтр и искажающий дешифратор, превращающий истинную реальность в упрощённую картину.

Далее автор соединяет эту мысль со средневековым спором об универсалиях и выводит собственную концепцию: реальность существует только внутри языка. Вещь, Имя и Понимающий образуют троицу смысла; если связь рвётся — наступает пустота и Небытие.

Несмотря на все неяркие краски произведения, оно может разбудить во многих ностальгию, рассказать о чьем-то детстве, ведь несмотря на отсутствие точных дат событий, читатель обязательно ощутит, что погружается в локации, эстетику Советского Союза, словно близкого к своему скорому развалу, но еще пока живущего. Поностальгировать можно здесь именно по-детски, потому что часть сюжетов мы видим глазами обычного школьника Кости.

Отчасти, возможно, книга представляет собой ещё и рефлексию по поводу распада СССР.